Весьма содержательна также глава “Композиция”, помещенная после описания основных черт портрета и вышеупомянутых “светотеней”: в ней как историческая преемственность некогда возникшей структуры, так и ее историческая изменчивость представлены в когнитивном освещении. Благодаря этому автору удается, к примеру, объяснить то обстоятельство, что до конца XVIII в. ни один из авторов не питал ненависти к русским: в интонации повествователей безраздельно господствовал снисходительный протекционизм, причиной которого, как считает А. Невяра, было убеждение в том, что рано или поздно москали поймут преимущества европейской, в данном случае польской, цивилизации, а Московия разделит завидную участь Литвы и станет еще одной частью Речи Посполитой. И лишь начало разделов страны открыло великодушным колонизаторам глаза на то, что их самих колонизируют северные варвары, так и не понявшие, какую пользу принесла бы им европеизация по польскому образцу и под польским руководством. Начиная с 1790-х гг. в русских видят только врагов, а врагов ненавидят. Однако инерция старого мышления настолько сильна, что надежда на полонизацию России окончательно исчезает лишь к середине XIX в. Символическим моментом ее “похорон” А. Невяра считает варшавскую речь Александра II (1856), в которой прозвучали слова о “конце мечтаний”. С этого времени москаль считается человеком, окончательно потерянным для Европы. Это подтверждают многочисленные “пустые места” в его портрете — семантические лакуны, обозначающие черты, носителем которых он быть не может. Так, например, русский не может быть свободным, вдохновенным, высоконравственным, одухотворенным, “не от мира сего”, патриотом, внешне красивым, элегантным , хорошо воспитанным, остроумным и даже влюбленным — разве что в польку (с. 156—159). Устойчивость описанной схемы привела в ХХ в. к тому, что наиболее авторитетные польские авторы, в отличие от большинства западных, подчеркивали историческую преемственность советского строя по отношению к самодержавию XVI—XIX вв.: в преступлениях большевиков видели не насилие над Россией и ее культурными ценностями, а еще одно проявление извечного московского варварства.